Янв
2
2015

Окно напротив

Лощин поглядел на Федю. Тот не спал, раскрыл глаза, улыбнулся и спрятался под одеяло.

— Может, и поживу, — сказал Лощин.

— Пришлю его за тобой утром. Приведет… Да, постой!

Иваша выдвинул из-под кровати какой-то ящик, порылся в нем, развернул сверток, из которого посыпались на пол фотокарточки.

— Вот она, — проговорил Иваша, выхватил из вороха фотокарточку, маленькую совсем, с оборванным уголком. Всю войну она с ним прошла, грела сердце.

— Кто это? — спросил Лощин, вглядываясь в юное лицо на фотокарточке, очень знакомое, с удлиненными от улыбки глазами.

«Катя», — хотел сказать Лощин.

— Первая жена моя — Лавьянова Настенька.

— Вот оно что! — удивился Лощин подмеченному сходству с Катей.

Иваша убрал фотокарточку в сверток, крепко перевязал его шнурком.

— Все увеличить хочу, да боюсь: как это она со стенки будет глядеть со своей улыбкой на мою жизнь. Пью я. Не для утешения, нет. Просто вот так, это какое-то свое, особое во мне. Измучаюсь, а потом отхожу, и всех жалко, а на душе, господи, знал бы ты! Тоска смертная, кусок какой-то, так и чувствую его под сердцем, давит этот кусок вроде дернины холодной с осеннего луга. Там, где ее расстреляли, — добавил он и покосился на ящик, где фотокарточки скрыты были.

— Приду, — сказал Лощин. — Завтра сам приду к тебе.

Прямо от Иваши Лощин свернул на улицу, где жила Дарья Максимовна: к ней сразу хотел и зайти.

Он прошел через кривой узкий проулок, заросший полынью и лебедой. Забрызгало росой с березы, с ее листьев, глянцевито-черных, в мглу которых вонзался из земли сахаристо-белый ствол. Тут остановился. Напротив — окно. Чуть подзолочена светом занавеска.

Продолжить чтение »

Оставить комментарий