Авг
13
2014

Одиночество и женщина

Холодно одному.

Завьялов надел меховую безрукавку. Когда-то в войну под шинель ее надевал. Грела, укромно таила тепло ржаного хлеба, напоминая об оставленных избах с блещущими от горящих печей окошками, из которых, как с икон, глядели молодые солдатки в горестно-черных платках.

Поистерлась безрукавка, потрескалась, в морщинах кожа… Старость вещей старит человека. Завьялов как-то сгорбился: зябко, тоскливо.

Он вышел из комнаты в коридор. К входной двери подошел. Никто не постучит в эту дверь. Жены нет: умерла… Сын Митя далеко. Доносится оттуда какая-то тревога. Помнил Завьялов один разговор с сыном.

В прошлом году в командировку приезжал с женой Соней.

Неделю побыли.

Завьялов провожал их. Ветрено было па аэродроме, сыро.

Соня поднялась по трапу, помахала с грустной улыбкой, маленькая, в белой шапочке. Дмитрий еще стоял внизу.

— Что не родит? — тихо спросил Завьялов.

— А зачем?

— Что с тобой?

— Так. Скоро, возможно, совсем приеду.

— Почему совсем?

Такие дела, и куда-то посмотрел мимо.

— Но там работа.

— Мы еще поговорим как-нибудь. А сейчас пора.

С открытой головой он поднялся по трапу.

— Счастливо, отец…

Холодно одному.

В квартире темно. Погас свет. Электромонтер должен прийти. Что-то не идет.

Завьялов ходит в темноте по коридору.

«Совсем не пишет, — подумал о сыне. — Не семейные капризы, нет, что-то другое».

В одной из комнат пробили часы с колокольчиковым звоном… Звенели когда-то под дугами колокольчики… Никогда не забудет, как тройка разъяренных коней промчалась по улице его детства. Вихрилась с блеском морозная пыль, и пар рвался из конских ноздрей. Долго-долго потом слышен был всплескивающийся звон… Куда умчались те кони и где люди те в полушубках, в ремнях, в папахах со звездочками?

«Холодно одному и страшновато чего-то», — подумал вдруг Завьялов. Неужели так вот и будет один… один, и кажется, что эта дверь в прихожей наглухо заколочена и он никогда не выйдет из этой темноты.

Он переехал в эту квартиру год назад, после смерти жены. Там не мог жить: все напоминало о ней, больно было увидеть вдруг истершийся ее ключ или перчатку со смятым трамвайным билетом… Все, все ее вокруг, а ее нет.

Квартира из трех комнат: гостиная со шкафами, за стеклами которых холодно искрится хрусталь, спальня с раздольной, похожей на зеленую делянку тахтой, кабинет с книжными полками, на которых книги по истории войн, военные мемуары, записки; на одной из полок, с края — журналы со статьями Завьялова о второй мировой войне.

Летом Завьялов обычно жил на даче. Но в это лето дача пустовала. Угрюмо стоял дом среди лесной тишины, в холодных дождях ненастного лета. Заржавел на двери замок: редко бывал тут хозяин.

Вот все есть — квартира, дача. Каждый месяц ему приносили деньги за долгую службу в армии, за раны в боях: было пять ран, из которых с кровью поистекли и силы, и все тяжелее, тяжелее стучит сердце.

Все у него есть. А кому это нужно, зачем, для чего все это?

«Квартирный сторож, вот и все, — подумал Завьялов. — Бежать. Бежать надо».

Завьялов прошел в комнату. Вещи, как угрюмые тени, таились у стен.

Не так-то просто все бросить, уйти. Чем больше сил вкладывает человек в вещи, тем сильнее их власть над ним.

Завьялов остановился перед окном. На улице горят светильники, и кажется, что там, за окном, другой мир с волей и радостью… Вот проехал трамвай, наполненный оранжевым светом, льет этот свет на мостовую и на акации за оградой сквера. Прошли под фонарем мужчина и женщина. Он держал ее под руку. Жена или еще только любовь началась, всегда новая, неожиданная, как первые подснежники?

Нет никому дела, что он, Завьялов, один. Но разве кто знает, что он один? Бежать куда-нибудь, уйти… Стучат сильней и сильней часы, будто торопят… Но куда уйдешь? Все равно и на улице и среди друзей он будет со своим одиночеством… Так до конца… И никто не виноват… Жизнь прожита…

«Как же это так, что для меня ничего нет? Должна быть какая-то надежда. Что-нибудь случится хорошее. Непременно случится, — и Завьялов улыбнулся. — Вот уже и надежда… Ведь и это жизнь. Все жизнь. Кому — одиночество, бедность, кому — счастье и радость. Нет одной мерки для всех. А хорошее случится, раз хочу, то и случится, выйдет, как выходит хорошая работа при желании, чтоб работа была хорошей… Вот в это нужно поверить».

Фонарь за окном померк, что-то черное закрыло его: это ветвь липы закачалась от ветра. Зеленые листья сейчас просвечены фонарем до прожилок.

«Деревья и те облетают к осени. Так и человек к своей осени остается без зеленых листьев. Голо, уныло. Вот истина для меня. Вот и я как голое дерево».

Напротив из подъезда десятиэтажного дома с разноцветными чистыми огнями в окнах вышла женщина в васильковой кофте. В руке — чемоданчик.

Она остановилась на какое-то мгновение и посмотрела на окно, где стоял Завьялов. Он отошел даже, словно бы чего-то испугался.

Что она так вдруг посмотрела на его окно? Случайно или что-то надо ей, что и окно-то знает?

Она пошла прямо к его дому по узкой асфальтовой дорожке среди изумрудно-серых капель света, разбрызганных из горевших окоп по листьям сирени.

«Почему она так посмотрела?» — подумал Завьялов. Затревожился, сразу и про одиночество забыл. Подошел к входной двери. Притих в темноте.

На лестнице где-то внизу, глубоко-глубоко, послышался стук каблучков. Все ближе и ближе шаги… Вот приблизились к двери, остановились.

Продолжить чтение »

Виктор Ревунов. «Солнце в листьях». Повесть. — М., «Молодая гвардия», 1966

Вы всегда можете попробовать создать сайт

Об авторе:

Оставить комментарий