Май
5
2014

Но, гнедой!

Я выехал из Турну утром, на одноконной бричке коллективного хозяйства N-ского села, которое собрался посмотреть. Дорога была прескверная — размытая, в вязкой грязи. Солнце чуть пригревало, но студеный степной ветер колол лицо. Лошадь трусила по дороге, меся копытами черную грязь. Весна как будто началась, но на полях еще лежал снег. Лишь кое-где сверкающая на солнце лужица талой воды возвещала: идет весна.

Словно отвечая на мои мысли, сидевший справа возница сказал, кивнув на поля:

— Скоро на работу выйдут. Снегу недолго лежать, через денек-другой стает. — Он плотнее запахнул тулуп и. показав кнутовищем на группу черных деревьев, непонятных и неожиданных на гладкой, как ладонь, равнине, прибавил: — Был я вчера в Мэгуре. Там в коллективном люди только готовятся, а мы уже давно готовы.

— Верно, — подтвердил человек, сидевший слева. Он смотрел в голубое небо, на тянущиеся куда-то косяки диких уток. — Вон и птицы перелетные к нам пожаловали.

Оба замолчали. Вокруг была тишина. Только хлюпала копытами наша лошадь. Возница подхлестнул ее, и она перешла в рысь.

Я наслаждался простором, зрелищем голых деревьев на обочине дороги, голубизной неба. Слева, вероятно, уж в пойме разлившегося Дуная, появились низкие, тоже оголенные рощицы.

Вдруг откуда-то донесся свист дрозда. Вскоре я увидел его. Он сидел на ветке, желтоклювый, и встречал нас, как хозяин здешних мест. Лошадь шла теперь шагом, и мы все трое слушали этого вестника весны, сообщавшей о своем приходе всеми возможными средствами. Дрозд оборвал свою песню и улетел. Возница снова завертел кнутом.

— Пошевеливайся! — добродушно прикрикнул он на лошадь.

— Трудная дорога, вязнут копыта, — заметил мой спутник. Он перевалился из брички и смотрел на ноги лошади, которые разбивали оставшиеся тут и там па месиве стеклышки льда.

Это был высокий, рыжий человек лет сорока, в высокой шапке, в черном тулупе, подбитом овчиной, в брюках, засунутых в сапоги. Возница был старше. Ему, пожалуй, перевалило за шестьдесят пять. Сивые усы закрывали уголки рта, голубые, очень живые глаза пытливо смотрели из-под кустистых бровей.

— Давно у нас не был? — спросил он, быстро глянув на рыжего.

— Недели две.

— К весенней посевной?

— Точно.

Видно было, что нашему спутнику не хотелось разговаривать. Он сидел неподвижно и смотрел вперед, думая о чем-то своем. Потом поднял высокий воротник тулупа, нахохлился. Но у старика, видно, чесался язык и он не оставил его в покое. Из их разговора я узнал, что человек в тулупе тоже из N-ского хозяйства и уже год работает в районном народном совете. Ему часто приходится ездить по этой дороге по делам райсовета в деревни — и на телеге, и на бричке, как случится.

— Так хоть со своими связь держишь, — говорил старик. — Приедешь, на сыновей посмотришь. Хорошие ребята. Это они, на тебя глядя, такими стали. Передовик ведь хозяйства — не шутка. — Он покрутил головой и ткнул лошадь кнутовищем.

Но лошадь сделала вид, что не понимает, чего от нее требуют. Старик, осердясь, хлестнул ее. Гнедой затрусил рысцой, и некоторое время деревья возле дороги мелькали быстрее.

— Не гони, — сказал человек в тулупе. — Устала лошадь, да и дорога длинная.

— Эва, длинная!

Возница опять стегнул коня и бормотнул в усы:

— Разленился!

— Посмотрел бы я на тебя, как бы ты шагал по такой грязи, — сказал молодой.

Старик глянул на него удивленно, словно хотел убедиться, что с ним не шутят, и миролюбиво сказал:

— Видать, постарел.

— Нет, он не старый, — упрямо прозвучал голос человека из райсовета. Он не повернул головы.

— Пусть и так… Но, гнедой, но! — снова завел возница свою древнюю песню. — Но!.. До одиннадцати сколько еще осталось? — Он посмотрел на солнце. — Тихо мы ехали.

— Еще далеко до одиннадцати, — отозвался человек из райсовета. — Не гони лошадь.

— В одиннадцать велено доставить. — Старик уселся поплотнее, натянул возжи и на этот раз хлестнул коня не на шутку,

— Разучился править, дед, — жестко усмехнулся человек в тулупе.

Я оторвался от подступавших к дороге рощ, за которыми прятался невидимый Дунай, и внимательно посмотрел на своего спутника. Лицо его передернулось. Он как будто отведал горького напитка.

— Лошадь тянет хорошо, — сказал он. — Голосом его понукай, словом. Он поймет., это добрый конь.

Старик промолчал. Работник райсовета недовольно следил за его движениями. Ивы поднимали нам навстречу желтые, пожалуй, уже налитые соком веточки.

Старик промолчал.

— Конь добрый, — повторил мой спутник.

Утки кружились над ивняком, выбирали подходящее болото. А работник совета все смотрел на лошадь. Далеко за ивовыми рощами, обозначавшими течение Дуная, высились в голубой дымке горбы болгарских гор. Некоторое время ничего не было слышно, кроме топота лошади.

— Стой! — сказал вдруг человек в тулупе. — Тпруу!…

Старик натянул возжи и вопросительно посмотрел на него.

— Хромает. Лед в копыта набился.

Остановившись, лошадь сразу отставила переднюю правую ногу. Действительно, в копыте образовался комок сбитой грязи и снега. Человек в тулупе соскочил с брички, взял из рук старика кнут, вычистил кнутовищем копыто, поковырял и в других и, кончив эту операцию, похлопал лошадь по морде.

— Потому и не шла, — сказал он, залезая в бричку. Он посмотрел на свои сапоги, по голенище облепленные грязью.

— А я-то думал: разленился гнедой, — сказал возница вздыхая. — Обидел коня. Ишь сапоги-то как запачкал.

— Ничего.

— Глянца жаль, — старик улыбнулся. — Почему меня не пустил? Я свои башмаки только по воскресеньям чищу.

Человек пропустил его слова мимо ушей и сказал с укором и с той же резкостью н голосе, которая заставила меня насторожиться в первый раз:

— Скотина говорить не умеет, ее без слов понимать надо. — Может, за лошадьми не умеешь смотреть, дед?

— Уж скажешь, — обиделся тот. Что у меня, своих не было?!

— То-то и оно.

Это прозвучало упреком. Может быть, он хотел сказать, что старик не ухаживал за лошадьми хозяйства, как за своими собственными.

— А все-таки стар конь, — сказал кучер.

— Двенадцать лет.

— Двенадцать? — удивился старик. Он посмотрел на лошадь, подумал…

— Нет, больше.

— А я тебе говорю двенадцать.

— И то, — просиял вдруг старик. — Ты же его знаешь.

— Знаю, жеребенком растил.

— А я и забыл. Верно! Двенадцать лет!

— Именно.

— В коллективном он хорошо работал.

— В паре с другим. Тяжко им приходилось. Мало лошадей в хозяйстве. Каурого знал?

— Как же. Того, что сдох? Помню. Уж парнишка твой по нему убивался…

— Я их в Турну обоих купил.

Мой спутник оживился, повернулся к вознице, заговорил с воодушевлением.

— Ни у кого не было таких коней, как у тебя, — продолжал старик. — Жалко, что гнедой один остался. Не запряжешь его одного в телегу.

— Что уж вспоминать, — сказал человек из райсовета, явно польщенный словами старика. — Поработал он достаточно.

Мы подъезжали к Олту. Бричка остановилась на взвозе, изрытом ногами, копытами, колесами телег. Мы все трое слезли и стали ждать.

— Попона есть? — спросил человек из райсовета. Но возница уже накинул ее на вспотевшую спину лошади. — Я думал, ты позабыл.

— Как можно, — сказал обиженно старик.

Река вздулась, и вода шла большая, густая, желтая, смешанная с кашей снега. Время от времени сверху приплывали белые глыбы. Они крутились в водоворотах, вода грызла их края, они раскалывались, распадались, исчезали.

Паром пристал к берегу, старик взял лошадь под уздцы и вывел ее на середину парома. Пошли и мы. Человек из райсовета похлопал лошадь по крупу, обошел ее, потрепал по морде, оттянул хомут — не натирает ли? Потом уронил руку на спину лошади и задумался, глядя на бегущую темную воду.

Словно благодаря его за все эти доказательства дружбы, лошадь положила ему голову на плечо. Они стояли неподвижно в свете молодого ласкового солнца, а паром нес нас к противоположному берегу. Мне казалось, что человек что-то шептал коню. Он обнимал его за шею и трепал по морде.

За моей спиной тяжко вздохнул возница. Я оглянулся. Старик стоял возле брички и курил. Видя, что я повернул к нему голову, он снова вздохнул.

— Ведь это его лошадь. Да-а-а, его… Он первый вступил в хозяйство, пять лет назад, в самом начале. Запряг тогда своих коней в телегу и поехал но улицам показать всему селу, каких коней отдает в коллективное. Такие-то дела… — старик качал головой. — Лошади все вперемежку, плохие, хорошие, одну работу делают. И люди так же… Правильно! А все-таки, конь-то твой. Верно я говорю? Не легко забыть, — и он прибавил тихо: — И у меня пара лошадей в хозяйстве…

Я очнулся от своих мыслей, когда паром толкнулся в берег. Человек в тулупе вывел лошадь, снял с нее попону. Мы снова уселись на наши места. Копь потащил бричку вверх по холму. Ноги лошади скользили, разъезжались. Только когда мы выбрались на прямую дорогу, старик хлестнул лошадь, и гнедой пустился рысью.

— Знаешь что, — сказал человек в тулупе, — дай-ка мне возжи, я поправлю. Ты не обижайся.

— Как же, как же, — заторопился старик. — Чего мне обижаться. На тебе и кнут.

— Кнута не надо.

Старик привстал, поправил на себе шубу и понимающе подмигнул мне. Затем засунул руки в рукава и уселся поудобнее. Неясная улыбка блуждала по его лицу. И нежность в ней была, и грусть далеких, почему-то возникших воспоминаний.

Я смотрел на человека в тулупе. Он правил осторожно и ловко, внимательно смотрел на черную дорогу. Мне видна была только правая половина его лица.

До самого хозяйства он ни разу не стегнул лошадь, но все разговаривал с ней: «Но, гнедой, но!.. Но, гнедой, но!», — ласково, словно обращался к одному из своих сыновей. Даже, пожалуй, нежнее.

Я смотрел на него всю дорогу, позабыв и о небе, и о рощах. Мне хотелось увидеть его лицо, понять, что происходит в его душе. Но человек не шевелился. Оставалось слушать его голос, в котором было столько любви к бессловесным друзьям человека. «Но, гнедой, но! Скотина говорить не умеет». «Но, гнедой, но! Ей, как и человеку, нужны ласка и доброе слово».

Я слушал и слушал его напевное понукание и вдруг, когда он неожиданно посмотрел вправо, увидел его лицо, преображенное внутренним сиянием.

Поймав мой взгляд, человек сказал с некоторым смущением:

— Ведь он работал, как человек! Право, словно понимал, как нам всем трудно в начале. — В его словах звучала гордость: его конь тоже постарался для общего дела, тоже помог хозяйству подняться и расцвести. Столько ласки было в этом голосе, что он забирал за сердце.

— Но, гнедой, но!

Лошадь шла ровной рысью, и в холодном утреннем воздухе у нее дымились вспотевшие бока.

Александру Шахигян

Рисунок Г. АДОКА

Самостоятельный ремонт ванной комнаты займет очень много времени и сил. Мастера из http://rsm21.ru/ сделают ремонт ванной комнаты под ключ и освободят вас от затраты большого количества усилий.

Похожие сообщения

Об авторе:

Оставить комментарий