Янв
22
2015

Катенька

Лощин и Дарья Максимовна зашли за сарай. Тихое тут место. У стены, пригретой солнцем, разрослись малинники, теплом малинового чая парило от них. Виден отсюда далекий поворот дороги в седой пыли, под тенью леса, и нет никого там, в этой отчужденности.

«Да, это там, кажется, мы на машину напали. Там началось», — напомнила вдруг Лощину эта дорога о прошлом, и та минута пришлась на эту минуту: когда стреляли и били прикладами, а сейчас женщина глядела на него из какой-то смиренной своей тишины.

—        Не узнал меня, такая я стала. Я все не решалась сказать. А тебя вот узнала, только не поверила. А теперь точно узнала…

Она улыбнулась грустно и задумчиво, как из печали прошедших лет пригрезилась эта улыбка, и эти чуть сузившиеся и помолодевшие от заблестевших слез глаза вдруг зажглись перед Лощиным: вспомнил, видел эти глаза.

—        Ты девочку ночью мне принес, малышку. — Что-то тихое отдалось в голосе Дарьи Максимовны.

Не может быть!.. Это она?.. Так было, ночью, и та самая темная ночь была самой яркой в памяти его, и одно мгновение той ночи виделось ему в сумрачной раме двери лесной сторожки… Тлела трепетно свеча в руке женщины, озаряла юное лицо ее, и черно-багровый от пламени край платка над бровями, и исстрадавшиеся глаза, глядевшие на Лощина, который протягивал ей девочку: «У белого камня нашел».

—        «У белого камня нашел», — повторила она сейчас те его слова.

—        Ты! Это ты! Я искал тебя! — прошептал Лощин, вглядываясь в лицо Дарьи Максимовны, и не узнавал ту женщину со свечой: та была совсем молодая, помнил ее и не верил, не хотел верить, что годы могут погасить юность на ее лице. Это она перед ним, и нельзя не поверить: только она одна знала те слова: «У белого камня нашел».

—        А где же она? — спросил Лощин: все сейчас решалось, последнее…

А она боялась сказать, и уже голову опустил Лощин: нет, не бывает, чтоб так хорошо до конца вышло… Пропала малышка!

—        Это же Катя!

—        Катя!.. Катя, — повторил Лощин.

—        Это она, Катя.

Малышка жива, девушка теперь, Катя, и в ней его радость. Что творили и что творилось, а она, малышка, жива, не пропала, и к ней он пришел, как будто судьбе так было угодно, чтоб к ней пришел, к ней, которая потную его гимнастерку губками тянула, в тепле его человеческом молочко искала малышка, и вот пришел…

—        Так это она, Катя?

—        Да. Чуть ты Зарухину не сказал.

—        Нет, я еще не знал, что это она. Я совсем другое узнал.

—        Не говори никому, не надо, — с мольбой проговорила Дарья Максимовна. — Пусть так и останется. В неправде я мать ее, и мы счастливы — я и она. Ты видел. Не мать только потому, что не родила ее, а так мать… мать, для нее — мать. И если мы счастливы, то зачем правда? Не говори. Так пусть до конца и будет. Нельзя без родного. Приросло с неправдой, а с правдой не прирастет. Никто не знает. Ведь я тогда пришла из лесов. От Днепра шла. Свою дочку схоронила. Тут и осталась жить с Катенькой. Молоком своим вскормила ее. Никто не знает, кто она. Дочкой моей стала, будто с ней и пришла… А тебя ждала. Ждала! Верила, что должен прийти, не забудешь, что, может, раз в век бывает, чтоб так, среди такого страдания встретились.

—        Вот и пришел.

—        Я узнала. Не поверила. Неужели такое бывает?’ И испугалась. Я за Катеньку еще испугалась.

—        Я так и думал. Нельзя говорить. Я никому и не сказал бы.

—        Не говори. Только мы будем знать.

—        Мне Зарухин про белый камень сказал, так и сошлось: на том месте я и нашел Катеньку рядом с убитой матерью… Там и сошлось, у белого камня; там убита Лавьянова была, и Катенька дочь ее.

—        Лавьянова… Лавьянова. — В растерянности никак не могла вспомнить эту фамилию Дарья Максимовна.

—        Жена Иваши… Катенька — дочь Иваши, сестренка Феденьки по отцу.

—        Постой… Тише… Одуматься дай. Не знала я. Что я наделала!..

Дарья Максимовна прижалась к стенке. Как тошно от зноя, воды бы холодной, ключевой. Темно в глазах, тьма кружится, и вспыхивает солнце.

—        Совсем это другое… Как же так? Да правда ли?

—        Правда.

—        Кате ты и скажешь все… Нет, нет, стой… Да что тут решать! Ивашина дочь она.

Как хотел Лощин, чтоб радость сверкнула, и не думал, что так сверкнет, а другое погаснет. Что же этой женщине осталось? Берегла Катеньку, любила — и вот нет ничего.

Плывет зной, звенит. Что же будет теперь?.. Распрямилась Дарья Максимовна, посмотрела из слез на Лощина, как он тихо глядел в ее глаза: что-то блестит и кружится в них, и что-то они красивое свое отдают, эти глаза с живой затененной влагой, с дрожащими в них крапинками солнца.

Виктор Ревунов

Похожие сообщения

Об авторе:

Оставить комментарий