Янв
29
2015

Феня и Дарья

Послышалась песня. Пели женщины. Они переходили на другой покос. Ладно поют; тут умеют петь, любят песню, да так любят, что удивлялись приезжие: откуда ж такая любовь? Нашелся человек, объяснил: тяжко бывало в этой сторонке смоленской с грозным большаком. Приходили и уходили но этому большаку самые страшные войны, и являлась сюда песня, как отрада, в которой хоть минутку-то с красотою пожить. Сама душа звала песню, а песня — душу, без которой даже счастье молчит… Так разъяснил тот человек. Так ли это? Гадай! А он сказал.

Голоса подобраны, как цвет к цвету, с умением и пониманием, как надо петь, не смешиваясь: разные голоса — к разным словам. Раскатывалась песня с тягучим раздольем, то обрывалась вдруг, и в остановившейся на миг тишине не сразу, а как бы напряженно набирая силу, взлетал один колокольчиково звенящий в высоте юный голос.

Это Феня пела… Вон идет она с пылающей рябиновой кистью косынкой в солнечно раззолоченных волосах. Юбка тонко сжимает ее в поясе и словно бы несет легко и прямо в белой с короткими рукавчиками кофте, прилитой к телу глаже бересты на молодом стволе.

Рядом с Феней шла Дарья. Заметила она лесников, обгладила на боках спою кофту из парашютного шелка. Шелк крепкий, крученый. Не сносить, и запасец еще был: три парашюта с войны приютил Прокопий Иванович, так что одеться было во что — и наверх и на грешные места хватит шелку пятилетки на две.

Из-за этих парашютов Прокопию Ивановичу и кличку дали — Десантник. А Дарью так и в глаза звали — Парашютистка.

—        Парашютистка! Стропы-то куда дола! Какие б вожжи были на твои окраины, — подзадорил ее Аверьяныч.

Ты, дед, лучше окраины-то подальше обходи со своим никудышным документом, а то живо с ковчега выпишу, — ответила, как отсекла, Дарья.

—        Какая ты бдительная! Сразу и выпишу без проверки документа.

Все засмеялись.

Павел поднялся.

—        Вот Арсения провожаем после его практики. Вернуться к нам хочет.

Продолжить чтение »

Об авторе:

Оставить комментарий